Поскольку творчество мое вызывает у некоторых читателей СТРАТЕГИЧЕСОЕ НЕДОУМЕНИЕ: типа ЧТО ЭТО ВООБЩЕ ЗА ХЕРНЯ, – объяснюсь с ними, как умею.



Ежели судьба выворачивает человека наизнанку – прет говно и кровища.
Это медицинский факт.

Ежели рок выворачивает наизнанку страну – прет говно и кровища.
Это исторический факт.
( Можно воспеть... )

ХОМА БРУТ ГРУСТИТ: ЕМУ ПО СЛУЖБЕ ОТЛИЛАСЬ КРУТЕНЬКАЯ КОМАНДИРВКА.

ХОМА ВЕРНЕТСЯ - И ПРОДОЛЖИТ.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ГЛОБАЛЬНОМУ КРИЗИСУ


Вот банкиры по амбарам помели, по сусекам поскребли – и слепили колобок.
Типа глобальную систему финансирования.

Сидят банкиры, облизываются.
Будут колобок кушать.

А колобок на окошко скок, да с окошка во двор, да со двора – в лес.
Катится да знай поет:
- Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел.

Тут банкиры, кто волком, кто лисой, всей толпой - к колобку:
- Иди ты к нам, лапочка!
А он знай себе катится, да с губы поплевывает, да на нос ни к кому не идет.

И, блин, чего теперь с тем колобком делать, уже и самый крутой пипл не догоняет.

Жила-была красавица, и было у нее две головы. Одну звали Катя, а другую Марфа.
И Катя, и Марфа были хорошие девушки и крепко дружили друг с другом.

И вот Катя влюбилась в Петю и стала с ним встречаться.
А были Катя и Марфа девушки скромные.

И вот, чтобы не смущать Катю, да и самой не смущаться, стала Марфа, перед тем, как Кате с Петей встретиться, вставлять себе в ушки бируши да надевать слепые очки, сквозь которые вовсе ничего не видно. И еще пила Марфа снотворное, хотя не совсем засыпала, а так, придремывала.
И встречались Катя с Петей, и все у них было хорошо.

Но как-то раз во время встречи с Катей выпил Петя лишку водки.
И Катя уже уснула, а Петя только развеселился.
И посмотрел он на Марфу, и увидел, что она тоже красавица, не хуже Кати, и начал ее целовать.

И свалились с Марфы очки, и увидела она, что это Петя ее целует, и стала отбиваться. Петя же только распалялся и едва Марфою не овладел.
И тут Марфа громко закричала, и проснулась Катя, и начала стыдить Петю, и влепила ему пощечину. Петя же был пьян, и все приставал, и еле от него девушки вдвоем отбились.

А была Марфа девушка справедливая.
И подала она на Петю в суд за попытку изнасилования.
И Марфа обвиняла, а Катя свидетельствовала, и рассказала все, как было, потому что была она девушка честная.

И крепко рассердилась судья на Петю, и дала ему три года в колонии общего режима.
И сидел с тех пор Петя в лагере, за колючей проволокой, и шил там штаны для солдат на швейной машинке.

Катя же очень жалела Петю и написала ему письмо.
И Петя ответил, и помирились они, и стали переписываться.

Марфа же начала встречаться с Кириллом.

И прошло полтора года, и освободился Петя условно-досрочно за хорошее поведение, и снова встретились они с Катей.

И поженились Катя с Петей, а Марфа с Кириллом, в один день. И свадьбу отгуляли общую.
И было на свадьбе много гостей, и все кричали: «Горько!», и молодые подолгу целовались.

И зажили Катя с Петей, а Марфа с Кириллом, и жили они хорошо.
У Кати с Петей родились два сына.
Марфа, правда, поначалу, все не беременела, но подлечили ей врачи придатки, и родила она Кириллу трех дочек.

И ходили мужья на работу, а Катя с Машей воспитывали детей да хлопотали по дому. И все успевали.
Потому что были они девушки работящие.

Нанялся Борис инкассатором – бабки на броневике возить.
Из банка – в магазин, из конторы – в банк.
Куда скажут, туда и везет.

И вот напали раз на Бориса бандюки. Бабки отнять хотели.

У одного там автомат был. Он его с ходу на Бориса наставил – и давай курок жать.
А Бориса такая ярь взяла, что он пальцем автомат заткнул – и тот и не стреляет.

Бандюк курок жмет, Борис палец в стволе держит, автомат дуется.
Дулся, дулся, - и лопнул.
Бандюки с перепугу и разбежались.
А у Бориса только на пальце волдырь вскочил – потому, ствол от напряжения раскалился.

Позвали Бориса к начальству. Премию дают, крепко хвалят.
А главный хозяин и говорит:
- Ну что, Боря, пойдешь ко мне в телохранители? Если что – пушку киллера пальцем своим могучим заткнешь.

А Борис был честняга.
- Нет, говорит, Семен Валерьянович, не смогу. Ежели б в дочку мою стреляли, или там в жену, - заткнул бы. А с Вами не выйдет, извините душевно. Мне для такого дела любить нужно, для кого заткнул. А Вас я уважаю только.

- Что же, - говорит Семен Валерьянович, - спасибо тебе, конечно, Борис, за прямоту твою. Только не пойму я – кого ж ты сегодня защищал так геройски?
А Борис потупился маленько, вроде порозовел даже, и отвечает:
- Бабки, Семен Валерьянович. Очень уж я бабки люблю.

И рассмеялся главный хозяин, и похлопал Бориса по плечу, и оставил в инкассаторах.
И поднял Борису оклад на двадцать процентов, потому как толковый был мужик. Имел к людям подход.

- Главное хотение человека, - говорил Константин Акимович, прохаживаясь взад-вперед вдоль кафедры и поглядывая на студиозусов, сгорбившихся над конспектами, - самое главное хотение человека – это хоть чего-нибудь, но хотеть. Шибко. Страстно. И притом – совершенно все равно, чего именно. Ну, Сидоркина? Что случилось? Встань, когда к педагогу обращаешься.

- Можно выйти, Константин Акимович?

- Вот, - указал Константин Акимович аудитории, - вот пример. Хотеть и мочь – счастье. Хотеть и не мочь – горе. Иногда тоже – счастье, мазохистическое. Тут вам и любовь, и творчество, и Олимпийские игры. Могучее бурление хотений – в помощь друг другу и в лоб друг другу. Тут вам – судьба. Немереное хотение человека – и безразмерное могущество рока. Эсхил. Классическая трагедия. Ступай, Сидоркина, писай.

Константин Акимович остановился. Достал из кармана брюк белый, в горох, платок. Осторожно промокнул шею.
- Жарища, однако… Духота… Так о чем это мы? Что ты там последнее записал, Петров?
- Классическая трагедия.

- А, ну да. Пишите дальше. Главный страх человека – не мочь хотеть. Особо страшно – не мочь хотеть того, про что смертным хотением хочется, чтоб оно хотелось. Верую, Господи, помоги моему неверию. Это Ефрем Сирин страдал. Тут тебе импотенция физическая, тут тебе - и духовная. Тут – смерть. Не холодны и не горячи, но теплы, – вот вам самое страшное. Это в Апокалипсисе писано, да. Но теплы! – а потому Господу не угодны. Импотенты в вере своей, то есть. Входи, входи Сидоркина. Не заглядывай там в щелочку. Пописала – садись, конспектируй. Что пропустила – спишешь у Петрова. У него всегда правильно.

Константин Акимович остановился у кафедры; ровно, медленно выдохнул. Свинтил крышечку с «Бон Аква», опрокинул ее над стаканом с тяжелым дном. Шумно выпил.

- Ну, дальше. Ты пиши, Караваева, пиши. Главное умение человека – добиться, чтобы другие хотели того, чего он хочет, чтоб они хотели. Тут вам бизнес, реклама, тут вам политика. Ришелье, Дюма-отец, - интриги, короче. Тут вам – информационное общество, все, с потрохами. И специально для тебя, Караваева – тут тебе Казанова, Дон Жуан, Евгений Онегин. Особливо – Печорин. Перечитай, сообразишь, что к чему.

Константин Акимович притомился. Уселся на крошечный стульчик возле кафедры. Широко расставил ноги, чтобы не сверзнуться. Ладонями для устойчивости уперся в колени.

- Посижу. Не все вам сидеть. Лектор – он тоже человек. Не хихикай, Сидоркина. Я тебе еще зачет автоматом не поставил. Ну и вот, теперь главное. Наиглавнейшее. Потому как высшая категория человека – это мудрец. Он умеет велеть самому себе страстно хотеть того, что он хочет, чтобы ему хотелось. Рефлектирует, так сказать, главное человеческое умение. Замыкает на себя. И нечего таращиться, Букин. Это не про тебя сказано, не переживай.

Константин Акимович поерзал, удобнее устраиваясь на стульчике.

- Предельный случай имеется – буддизм. Вот, смотрите, как ловко выходит. Буддийский мудрец страстно хочет ничего не хотеть, исполняет это хотение – и глубоко счастлив как следствие. Полный успех при минимальных расходах, так сказать. То же самое – греческие стоики. Или пример житейский, из народной мудрости, ныне забытой: стерпится – слюбится. Деваться, то есть, некуда: живешь с человеком – лучше уж его любить, для внутреннего комфорта. Ну, и полюбишь. Само так выйдет, от безысходности. И британцами тоже сказано: если ты не можешь делать то, что тебе нравится – пусть тебе нравится то, что ты делаешь. Толковый был народ, британцы-то. Недаром полмира оттяпали. Куда что делось…

Константин Акимович пожал плечами, поднялся со стула и вновь во весь свой немалый рост навис над притихшими студентами.

- Вот вам вся мудрость человеческая – в одном, так сказать, флаконе. Освоите, что я вам сегодня открыл – глядишь, из оболтусов людьми потихоньку сделаетесь. Это и тебя касается, Букин. Да. Может, кто и до мудреца дорастет. С годами, понятно. Хотя это вряд ли. Сомнительно. Ну, все. Расходитесь, что ли.

Константин Акимович с сомнением покрутил головой и решительно направился вон из аудитории.

Машенька, покряхтывая, подтащила к газовой плите здоровенную, литров на тридцать, выварку.
Взгромоздила.
Пластмассовым ведерком натаскала в нее воду.
Подожгла под вываркой сразу две конфорки.

Потом открыла на кухне форточку.
Потом принесла из комнаты небольшой, но мощный вентилятор, включила его через удлинитель и пристроила на шкафчике так, что вентилятор гнал воздух прямо в форточку.

Тогда Машенька вынула из шкафчика несколько баночек и расставила их на столике возле плиты.
И, наконец, достала из-за шкафчика узкую деревянную лопатку на длинной, едва не с метр, ручке. Лопатка была старая, неровно потемневшая, сплошь покрытая резным узором.

Машенька оглядела свои приготовления и покивала.
Подошла к окну, встала на цыпочки и затейливо свистнула в форточку.

Раздалось хлопанье крыльев, и на раму открытой форточки уселась здоровенная ворона.
Покачалась, приноравливаясь к струе вентилятора.
Бахрома ее перьев трепетала на механическом ветру.

- Привет, - сказала Машенька.
- Карр, - отозвалась ворона. – Тучи варить будешь?
- А то ты не знаешь, - сказала Машенька.
- Да я вообще все знаю, - похвасталась ворона.
- Вот и молодец, - одобрила Машенька. – А сейчас посиди тихонько, не мешай.

Машенька вернулась к плите.
Сунула палец в выварку.
Вода была уже горячеватая.

- Ага, - сказала Машенька.
- Пора уже? – спросила ворона.
- Не мешай, сказала же тебе, - отрезала Машенька и начала отвинчивать крышки на баночках.
- Да ладно, - обиделась ворона и завозилась на раме, устраиваясь.

Машенька стала бросать щепотки зелий из баночек в выварку и помешивать воду деревянной лопаткой.
Зелья были неярких цветов и походили на грубо тертую труху.

- Варись, туча, крутись, туча, плетись, туча, - нараспев сказала Машенька, и вода в выварке задвигалась и пошла набухать.

- К Быстровке полетишь, - сказала Машенька вороне. Там сады, знаешь.
- Далеко к Быстровке-то, - сварливо откликнулась ворона. – У меня чего-то крыло побаливает. Я бы до Нахаловки, а там оно само дотянет.
- Крыло я тебе разомну, - сказала Машенька. – Ядком пчелиным.
- Ага, - сказала ворона. – Потом на меня все пчелы с Колькиной пасеки кидаться будут. Они на запах идут.

- Крутись, туча, плетись, туча, кипи, туча, - пропела Машенька, все помешивая, и вода в выварке взялась ключом и забурлила.

- Гляди, что я вчера прикупила, - сказала Машенька вороне и вынула из кармана халатика блестящий кулончик с янтариком.
- Ой! – всполошилась ворона. – А мне как же? Мне ж это прямо к набору!
- Оттащишь тучу на Быстровку – будет и тебе, - пообещала Машенька.
- Вот всегда ты так, - пробурчала ворона. – Нет бы бескорыстно.
- А какая мне корысть? – спросила Машенька. – Быстровку полить?
- Ладно уж, оттащу, - сдалась ворона. – А ты мне еще крыло разомнешь.
- А куда я денусь, - отозвалась Машенька.

Она сильно загребла лопаткой в выварке и звонко пропела:
- Кипи, туча, лети, туча, пролейся, туча!

Кипящая вода разом взбухла, над нею образовалась шапка серого пара.
Струя вентилятора потащила пар в форточку.

- Ну, я мигом! Карр! – крикнула ворона и прыгнула наружу, расправляя крылья.
Туча, разрастаясь, устремилась следом за птицей.

Машенька подождала, пока выкипит все.

После выключила газ.
Закрыла и поставила на место баночки.
Ополоснула лопатку и выварку.
Повесила лопатку сушиться на гвоздик – в ручке на то была дырочка.
Кряхтя, отволокла выварку в ванную.
Обтерла плиту.

Достала из холодильника бутылочку кваса, отвинтила крышку.
Присела на подоконник – и стала пить и разглядывать город.

Торопился Дима на электричку, бегом к перрону бежал – и налетел на какую-то тетку. А она коробку несла.
Дима коробку выбил, и из нее прямо в грязь торт вывалился.
Тетка сощурилась, да как прошипит:
- Что б тебе еда в рот не лезла!

И не мог с тех пор Дима есть.
Он его – в рот, а оно – обратно.
Оголодал, живот скручивает, а проглотить ничего не может.

Врачи его стали через зонд кормить, только тем и выживал.
Калека, короче.

А один старый врач сказал:
- Хочешь – вылечу. Знаю я эти штуки! Только молча.
- Хочу, - сказал Дима.

И разрезал старый врач Диме живот, и посадил там гриб.

И с тех пор Дима на ночь три ложки удобрений съедает да стакан воды выпивает: оно ж не еда. И ложится спать.
А внутри у него всю ночь гриб растет.

Утром Дима гриб переваривает – и тем и сыт целый день.

И так и не сгубило его теткино проклятие!

Насадил Бог сад.
Населил его зверями лесными и птицами полевыми и устроился отдохнуть под яблоней.

Сотворил себе Бог ноутбук, работающий от батарейки, и стал играть в тетрис и раскладывать пасьянсы, ибо другие игры Он еще не освоил.

Но обезьяна была коварнее всех зверей полевых.
Перебиралась она незаметно с дерева на дерево и подобралась к самому Богу. Сорвала с дерева плод, съела его, а косточкой плюнула Ему в плешь.

Разгневался Бог. Единым словом сверз обезьяну с дерева, схватил ноутбук и с размаха треснул им обезьяну по голове.
Раскололись и перемешались от Божьего гнева ноутбук и обезьянья голова, и рухнула обезьяна бездыханной на траву сада, насаженного Богом.

Жалко стало Богу глупую обезьяну. И велел Он ей:
- Живи, дура! Плодись и размножайся, чего уж там!

И встала обезьяна, и стала жить.
Но перемешались мозги ее с внутренностью ноутбука, и стала она мыслить в двоичной системе, а сама не знала о том.

Так, от смешения обезьяны с компьютером, стал человек.
Божьим гневом был он порожден посмертно и Божьей жалостью - воскрешен с изъяном.

Посмотрел Бог на нежданное творение Свое, плюнул – и выгнал вон из сада.

- Родился в России – умрешь героем! – сдавленно выкрикнул Константин Акимович, истово перекрестился и ухнул в прорубь.
Вокруг жиденько, бодро зааплодировали.

Компания была небольшая, с бору по сосенке, но всё люди непростые: кто в плавках, кто в купальнике, кто в шубке от кутюр.
Дважды космонавт накинул на обнаженные плечи генеральскую шинель. Экс-сенатор безмятежно почесывал здоровенное голое пузо – он был из сибиряков, его тутошний морозец не брал. Перспективная дива приплясывала топлесс.

Корреспондентка Жанночка в отороченной мехом курточке носилась от группки к группке, требовательно щебеча и суя всем под нос микрофон, ее сопровождал здоровенный дядька с железным глазастым ящиком на плече – оператор.

Константин Акимович вынырнул, чувствуя, что умирает. Вцепился в чью-то протянутую руку, и дважды космонавт выдернул его из проруби, как морковку из грядки.
- Ух! - сказал Константин Акимович. – Ух…
Жанночка сунулась было к нему с микрофоном, но дважды космонавт цыкнул на нее:
- Брысь! Не видишь - не в себе еще человек, - и корреспондентку оттерли.
Сердобольная дива подскочила с пластмассовым стаканчиком, и Константин Акимович хватанул сто пятьдесят. В животе стало тепло. Сердце стукнуло раз, другой…
- А теперь – в машину, - скомандовал дважды космонавт. И разотрись хорошенько.

Константин Акимович неверным галопом кинулся к родному джипу.
Есть, есть на свете добрые люди, - думал он, забираясь в прогретое нутро.

Пока Константин Акимович, трясясь, растирался, менял мокрые трусы и натягивал белье, экс-сенатор вкатился в прорубь, выкатился из нее и принялся, не вытираясь, красоваться перед камерой, напирая пузом на Жанночку.
- Вот бугай здоровенный, - пробурчал Константин Акимович.
Дива топлесс нырнула, вынырнула и завертелась вокруг экс-сенатора, пытаясь оттереть его от камеры и попискивая про русский дух.
Дважды космонавт скинул шинель на чьи-то заботливые руки и прыгнул в прорубь.

Поаплодировали. Минуту подождали. Дважды космонавт не появлялся.
Сдвинулись вокруг проруби, встревожено зашелестели.
Константин Акимович подался вперед, едва не упершись в лобовое стекло.
- Эх! – гаркнул экс-сенатор, сиганул в прорубь и вскорости вытолкнул на снег безвольное тело.

Все засуетились, заохали. Кто-то стал делать дважды космонавту искусственное дыхание. Кто-то звонил в «Скорую».
Оператор навис над сгрудившейся толпой.
Жанночка, скорбно ликуя, взахлеб тарахтела в микрофон.
Экс-сенатор наклонился, вглядываясь из-за спин врачующих. Потом распрямился и сказал:
- Амба! Остановка сердца. Хрен без электростимулятора вытащишь. А до города, блин – часа два. - Потер здоровенное пузо, вздохнул и добавил: - Жалко мужика.

Вот так, - отстраненно думал Константин Акимович. – Из проруби меня тащил, заботился… Да…
- Родился героем – помрешь в России, - сказалось в нем само собой, очень явственно. – И иначе – никак. Наполеон, Гитлер, кто там еще… Карл XII… Может, ее для того и выдумали, Россию-то, чтоб героев не больно расплаживалось.

ПОСВЯЩАЕТЯ ОТКРЫТИЮ БОЛЬШОГО АДРОННОГО КОЛЛАЙДЕРА


Поймал злой колдун две частицы, взял кнут, и давай гонять их по кругу: одну по часовой стрелке, а другую – против.
И заплакали частицы, и побежали по кругу, и через дюжину кругов сильно ускорились.
И щелкнул колдун кнутом, и ударились частицы друг о друга белой грудью, и превратились в черную дыру.

Высунулась из черной дыры красная рука, похватала все, что ни есть, и утащила внутрь.

Был Гена экстрасенсом, и пошел он работать в администрацию.
И ох, и хорошо же ему работалось!

Первое дело, точно Гена знал, чего начальство про чего сегодня думает.
Оно, конечно, и так видно, да только снизу. А снизу не все разглядеть выходит. Тут же вроде как из него самого, из начальства, приглядываешь.

Однако ж на одних мыслях начальственных карьеру не сделаешь, ежели блату нету.
А вот было у Гены главное.

Придет к Гене фирмач хоть какую справочку получать, а Гена только на него глянет – и видит, сколько тот на справочке этой наварить собрался, да сколько у него где заначено, да сколько с него содрать можно, чтоб покряхтел, а дал.
И так ловко Гена этих фирмачей разводил, что зарабатывал поболе других, даже кто и постарше был, и поопытней.
И чего заработал – тем с начальством делился, и ни разу не промахнулся – ни мало не даст, ни лишнего не предложит. Он же мысли-то начальские насквозь видит.
И оттого карьера у Гены задалась.

Завелись, понятное дело, у Гены завистники.
Накрутят, бывает, своих ментов, подготовят человечка со справочкой и засылают к Гене, чтобы Гена с человечка того попросил, а его потом менты на взятке бы заловили да за жабры и взяли бы.
Только Гена глянет на человечка – да и все и видит. И, по делу смотря, то ли отопнет его, ежели тот под жулика косит, то ли оформит все задаром, как по-писаному полагается.

И так бы Гена служил и служил, и черт знает до чего дослужился бы, да попался ему на беду один толковый майор.
И вот майору этому Гену заказали, а он все прежние дела-то Генины разнюхал, да и послал к нему человечка, который сам не знал, что у него милиция на хвосте, а деньги – меченные.
Бухгалтер его знал, да бухгалтера-то от Гены как раз и припрятали.

И цапнул Гена меченные купюры, и пришел майор, и взял Гену за жабры.

Была Лиза девушка как девушка, и пришло ей время рожать.
И родила Лиза спутник связи, и вышел спутник на орбиту, и поддержал сеть телевещания.
Стали все Лизе удивляться, а Президент ей орден вручил.
Но Лиза была девушка скромная и только говорила:
- Да я что? Я как все. Оно само так вышло.

И пришло Лизе время второй раз рожать.
И родила она контрольный пакет акций международной компании, и крепко обогатилась страна.
Президент вручил Лизе орден первой степени, а подружки стали завидовать.
А Лиза купила себе платье с цветком и полюбила прогуливаться.

И пришло Лизе время третий раз рожать. И многие надеялись, а многие и опасались.
И родила Лиза дочку, здоровую и веселую. И назвала ее тоже Лиза.
И многие огорчились, а многие и успокоились.
А маленькая Лиза агукала, писалась в памперс, и сразу было видно: растет себе девочка как девочка.

Вот логос, пап, – спросила Ксюша, намазывая разогретый круассон пастой с крилем. - Это как?
- Логос по-русски – мозги, - пояснил Константин Акимович, прожевав добрый кус вяленки по-ямщицки. - Особо хороши с горошком, под тертым хреном. Как только это осмыслят, русская идея тут же и воплотится - сама в себе.

- А зачем ей воплощаться, пап? – заинтересовалась Ксюша и откусила от круассона.
- А чтоб служба медом никому не показалась, - хитровато прищурившись, пояснил Константи Акимович.

Ксюша проглотила и хихикнула.

Был Иван красавец, каких до него на свете не было.
Когда шел Иван по улице, то разливалось за ним сияние на десять шагов, и девушки внутри этого сияния замирали от счастья, и так и стояли, пока сияние не отмерцает.
А Иван и внимания не обращал.

И вот брился как-то с утра Иван, и присмотрелся к себе в зеркале.
И понял вдруг, что и правда, прекрасен он, и никого прекраснее не встречал в жизни своей.

Тогда купил Иван зеркало во всю стену, повесил в квартире, разделся догола и стал себя всего разглядывать.
И чем дольше смотрел Иван, тем больше в себя влюблялся. И влюбился вовсе.
И возбудился Иван, и овладел сам собой перед зеркалом.
И подумал Иван в тот раз, что он счастлив.

Но прошло немного дней, и понял Иван, что нет в нем ответной любви.
И как ни был Иван влюблен в красоту свою, как ни умолял об ответном чувстве, в глубине сердца его был только холод.
Потому что не был Иван достоин любви от такой красоты, какой сам он обладал.

И возненавидел Иван свою красоту.
И купил в магазине реактивов серную кислоту, и стал перед зеркалом, и плеснул себе в лицо.
Но в последнюю секунду успел зажмуриться.

Долго лечили врачи Ивана.
Но когда смог он снова подойти к зеркалу, увидел там жуткую маску из багровых рубцов.

Тогда проклял себя Иван за то, что убил красоту, какой в мире прежде никогда не было и больше уже не будет.
Купил уксусную эссенцию, выпил, покричал и умер.

Был Миша маньяк.
Поймает девушку, разденет догола и отрежет ей голову.
Ну, нравились ему голые девушки без головы, а почему – он и сам не знал.

Поймал как-то Миша девушку, раздел ее и достал ножик.
А девушка и говорит:
- Дурак ты, - говорит, - Миша, ножиком-то махать. А с девушкой знаешь, что можно сделать!
- Что? – спросил Миша.
Девушка ему и показала.

И так Мише это понравилось, что не стал он ей голову отрезать, а все занимался с ней этим и занимался, пока не заснул.
А девушка у него телефончик вытащила да в милицию и позвонила.

И схватила милиция Мишу, и дали ему пожизненный срок.
И сидел он, сидел, и только много спустя понял: никогда нельзя девушкам доверять; коварные они существа, бесчеловечные.

…И вот людям открылась истина, что Он – Един.
Многочисленные же демоны, коих язычники в невежестве своем именовали богами, лишились храмов и щедрых подношений и начали голодать.

Они не могли умереть, ибо демоны бессмертны. Однако долгий голод, вызванный отсутствием как подношений им, так и уловляемых ими и выпиваемых ими до дна душ поклоняющихся им, ослаблял силу демонов и менял их сущность.

Демоны воздушных стихий еще и поныне способны наслать на человека болезнь либо дурной сон, но они уже позабыли свои имена и по большей части не осознают в себе присутствие собственной души, хотя и грешной, но дарованной им Господом.
Демоны водных стихий ушли на дно, и люди редко встречаются с ними. Разве что кто-либо неразумный нырнет в глубокий омут или выведет судно из гавани в надвигающийся шторм.
Однако демоны подземного царства, уловившие и впитавшие в себя бесчисленные души умерших язычников, а также бессловесных тварей, проклятых Господом вместе с человеком в наказание за грехопадение его, ибо сказал Господь: «Проклята вся земля за тебя», - демоны эти, также лишившись сущности своей, отнюдь не лишились силы.

Подземные демоны, лишенные подношений людских и живой веры в них как в истинных божеств, с течением времени развоплотились и обратились в вязкую, черную, дурно пахнущую жижу. Жижа эта способна гореть не только на земле, но и в воде, испуская огромный жар, в коем растрачивается вековая сила демонов, а также обильный смрадный чад.

Об испускании этого чада писал еще достославный Панополис, указывая, что подземные демоны, чуя скорое развоплощение свое и потерю памяти, прокляли оставивших их людей вечным проклятием.
Господь же, по милости Своей, запер всю силу подземных демонов и всю ярость проклятия их внутри черной жижи, в кою обратились они, и не пало оттого проклятие на людей, возлюбивших Единого Бога.

Однако ежели люди, по неразумию своему, станут жечь эту жижу, то проклятие будет освобождаться из плена по мере сгорания ее.
И падет оно на людей в образе жирной копоти, опускающейся на мир и несущей всю силу ненависти и всю горечь отчаяния демонов подземного царства, проклявших людей в мучительном ожидании неминуемого развоплощения своего.

Константин Акимович подсек, потянул на себя задергавшееся удилище, и из реки вылетела к нему бьющаяся рыбина.
Константин Акимович ухнул, ловко сцапал добычу и одним движением снял с крючка здоровенного леща.
- Валентина! – громко позвал он.

Подскочила, сияя лицом, жена.
Чмокнула добытчика в щеку.
Ухватила рыбину и поволокла к костру, где уже булькало.
Сверкнула широченным, лазерной заточки ножом, и на траву полетела чешуя.

Константин Акимович крякнул. Приосанился. Оглядел притихшие окрестности.

- Человек, - промолвил он, обращаясь к невидимому, но внимательному собеседнику, - есть гигантская колония одноклеточных, объединившихся, чтобы пожирать других одноклеточных сразу гигантскими колониями. Что и составляет предмет непосредственно ощущаемого счастья.

И открыл банку с дождевыми червями.

Глаша была добрая девушка и очень любила пиво.
Торговала она пивом в розлив и всегда перед работой выпивала кружку-другую – для бодрости и хорошего настроения.

И вот как-то кончилось у нее в точке пиво, а свежего не подвезли. И подошел клиент, и попросил у Глаши пива.
Глаша была добрая девушка, жалко ей стала клиента. Пописала она тихонько в кружку да и поставила перед посетителем.
И так ему понравилось пиво, что пришлось Глаше налить еще кружку ему, а потом и другим гостям, кто услышал, как он пиво нахваливает.

И стали постоянные посетители просить у нее непременно Глашино пиво, и Глаша не могла им отказать. А на лишние деньги, за свое пиво вырученные, Глаша приоделась и сделала маникюр в салоне.

А была Глаша девушка не только добрая, но и умная.
И вот завела Глаша свою точку да и начала торговать в розлив собственным пивом.
И было оно до того вкусное, да свежее, да с красивой пеной, что платили за него вдвое, и отбою от клиентов у Глаши не было.

И вышла Глаша замуж, и купили они с мужем дом, и часто вечерами муж просил у нее:
- А налей-ка ты мне, женушка, своего пивка.
И прихлебывал, и радовался, и нахваливал ее:
- Ай да Глаша!

Константин Акимович, шагов, может, двадцати не доходя до двери собственного подъезда, крепко ковырнул пальцем в ухе – и вынул оттуда здоровенную серную пробку.
- Пакость какая, - огорчился он, стряхивая пробку на тротуар, и тут же замер, потому как явственно услышал неразличимую прежде Музыку Сфер.

Лицо Константина Акимовича приобрело выражение мечтательное и несколько шалое. Подойдя к подъезду, он высоко подпрыгнул, ловко уцепился рукою за нависающий над входной дверью козырек и ловко, махом, забросил на него все свои девяносто пять килограммов.
Что это я? – мельком подумалось Константину Акимовичу – и истаяло, ушло. Осталась одна неслышная музыка.

Он поднял глаза и увидел перед собой карниз, а на карнизе – кота. Кот таращился на пришельца и отступал, пятясь.
- А вот и я, зверь! – обрадовано сообщил Константин Акимович и легко переместился на карниз.
Кот мявкнул, развернулся и дал деру. Константин Акимович за ним – распластываясь вдоль стены и ничуть не отставая.

Пробежали десяток – другой шагов, и кот прянул на ветку дерева, растущего возле дома.
- Ух, ты! – обрадовался Константин Акимович – и сиганул следом за котом, целясь собою прямехонько в ствол.
Дерево крякнуло, но уцелело, лишь с верхних ветвей осыпалось несколько жухлых листьев, перестоявших зиму.
Константин Акимович лихо, обламывая мелкие веточки, соскользнул по стволу, крепко стукнулся подошвами о землю – и понял, что музыка окончилась. Он стоял на том самом месте, где выковырял пробку из уха.

Константин Акимович огляделся – вокруг никого не было. Котище – и тот сгинул без остатка. Живых свидетелей не числилось.
Несколько успокоившись, Константин Акимович перевел взгляд на пиджак. Пару раз провел по нему ладонями, прикидываясь перед собою, что чистит.
Потом громко сказал:
- А, черт с ним!
Энергично подтянул брюки и, взбодренный, как после иглотерапии, насвистывая, двинулся домой.